Тот самый Первомай
Хотя Первое мая не перестает быть официальным праздником, отмечают его теперь как-то ненавязчиво, для желающих. Совершенно не сравнить с пышными торжествами советской поры. Как раз 90 лет назад этот день впервые в Киеве отпраздновали по высшему государственному разряду – с шумом, помпой, массой украшений и парадом.

Войдя тем самым в историю Киева, Первомай 1919 года навсегда остался памятной датой еще и для двух людей, которых свел вместе наш город. То были уже известный 28-летний петроградский поэт и художница-киевлянка неполных двадцати лет. Эта девушка с открытым, пристальным взглядом больших миндалевидных глаз еще не догадывалась, как круто повернулась ее судьба и что сулит ей случайный роман среди праздничной суматохи...


Надежда Мандельштам-Хазина

Речь, как вы понимаете, пойдет об Осипе Мандельштаме и Надежде Мандельштам-Хазиной. Если Осип Эмильевич в предшествующие годы практически не пересекался с Киевом, то Надежда Яковлевна уже провела здесь добрых полжизни.


Родилась Надя в 1899-м году в Саратове в семье видного адвоката, крещеного еврея; она и сама тоже была крещена и воспитана в православии.


Яков Аркадьевич Хазин, отец Надежды

После того, как ее семья переехала в Киев, Надежда поступила в частную гимназию Жекулиной на Большой Подвальной, 36 (нынешний Ярославов Вал).



По-видимому, гимназия эта была выбрана просто как ближайшая: Хазины жили в то время в доме № 25 на соседней Рейтарской улице.



Но выбор оказался удачным. Гимназия, которую содержала Аделаида Жекулина, заметно отличалась от большинства женских учебных заведений города.


Аделаида Владимировна Жекулина

Аделаида Владимировна ориентировалась не на барышень, желающих получить какое-никакое образование и выскочить замуж, а на девушек, рассчитывающих в жизни на собственные силы. Поэтому в ее гимназии была принята программа мужских учебных заведений, преподавали отличные педагоги, а выпускницы могли продолжить образование на учрежденных ею же высших курсах.

Сохранился листок с записью о поступлении Надежды Хазиной в первый класс гимназии Жекулиной. Она вполне прилично прошла вступительное испытание, получив пятерки по закону Божьему, русскому и немецкому языкам и четверку по математике.



Вот так Надя и стала гимназисткой-«жекулинкой». В августе как раз исполнится сто лет, как это произошло.


Надежда Хазина

В старших классах она уже удовлетворялась скромными оценками (по истории, однако, у нее почти всегда было «отлично»).


(архивная запись выкладывается впервые)

В то время для гимназии и высших курсов Жекулиной было выстроено специальное здание на улице Львовской (нынешней Артема), 27-а, где теперь 138-я школа.



Между прочим, еще в детстве Надежда столкнулась с человеком по фамилии Мандельштамм. То был почтенный глазной врач-киевлянин, состоявший в отдаленном родстве с семьей поэта.


Врач Макс-Эммануил Мандельштамм

Клиника доктора помещалась в специальном здании рядом с его собственным жилым домом на Александровской (теперь ул. Грушевского, 8, позади Художественного музея).


Помещение клиники – в центре. На фото прощаются с умершим доктором Мандельштаммом (1912)



Теперь на месте клиники – какая-то подстанция. А в бывшем доме Мандельштамма завелось заведение «Санахант»

Десятилетняя девчонка обратилась к нему по странному поводу. Потом Надежда Мандельштам вспоминала ("Вторая книга"):

В десять лет мне безумно захотелось носить очки и я стала жаловаться на глаза...


Надя в детстве

Умный старый врач разоблачил бы любого симулянта, но для этого нужно было догадаться, что симуляция для чего-то нужна. Никто бы не догадался, что девочке с косичками хочется носить очки. Бедный однофамилец моего будущего мужа возился со мной целый час, пока не придумал слабости глазного мускула и не выписал мне очки. Я поносила их с неделю, а следующие завела себе через полвека.

И вот теперь Надю ждала встреча с другим Мандельштамом. Этому знакомству предшествовали бурные, хлопотливые дни. Для максимально торжественной встречи Первомая революционные власти мобилизовали всех художников, всех артистов. Нужно было разукрасить весь город. Через улицы протянули полотнища с наспех разрисованными лозунгами. В их изготовлении приняли самое активное участие ученики и ученицы художественной студии Александры Экстер, насаждавшей в Киеве авангардное искусство.


Александра Александровна Экстер

Занятия студии проходили в доме Экстер (теперь ул. Леонтовича, 1/27, возле угла Хмельницкого). Одной из учениц была Надя Хазина.


Слева – бывшее помещение студии Экстер. Фото 1920-х гг.

Ко дню 1 Мая город стал неузнаваем. Центром торжества оказалась Софийская площадь, на которой в то время размещалась резиденция правительства советской Украины. Посередине, рядом с Богданом, поставили обелиск в честь Октябрьской революции.


Обелиск на Софийской пл. Фото 1919 г.

Неподалеку на той же площади установили гипсовые бюсты Ленина и Троцкого, а также фанерную «триумфальную арку». Под аркой маршировали красноармейцы, участвовавшие в параде.


Первомайский парад. Фото 1919 г.

Всевозможные праздничные мероприятия охватили весь Киев. На Крещатике поставили гипсового Карла Маркса, на Красноармейской (у нынешней Оперетты) – Фридриха Энгельса, на нынешней Европейской площади – Тараса Шевченко (тоже причисленного к «вождям революции»), около Оперного театра – Карла Либкнехта, на Контрактовой площади – Розу Люксембург, возле завода «Арсенал» – Якова Свердлова. Вслед за военным парадом и демонстрацией трудящихся пред очами гипсовых вождей продефилировала колонна открытых грузовиков, на которых артисты разыгрывали подходящие к случаю агитационные сцены.

А в помещении драматического театра «Соловцов» (нынешнего Театра им.Франко) к празднику приурочили премьеру спектакля по пьесе Лопе де Веги «Фуэнте Овехуна» («Овечий источник»). Так называлась испанская деревня, жители которой восстали против сеньора, гнусно обесчестившего прекрасную Лауренсию.


Бывший театр «Соловцов». Фото 1920-х гг.

Спектакль поставил выдающийся режиссер Константин Марджанов (Марджанишвили), в постановке участвовали лучшие силы театра. Она пользовалась оглушительным успехом!


Константин Марджанов; Вера Юренева в роли Лауренсии

Посильное участие в этой постановке приняли и воспитанники Экстер. Один из ее учеников – Исаак Рабинович – стал сценографом спектакля. А помощницей его была Надя Хазина. После представления они тоже выходили на поклоны.

Нас забрасывали грудами дешевых киевских роз, и мы выходили из театра с огромными охапками, а по дороге домой розы теряли бледные лепестки, но бутоны, к счастью, сохранялись.

Творческая молодежь заканчивала празднование в так называемом «ХЛАМе» – ночном клубе художников, литераторов, артистов, музыкантов.

«ХЛАМ» помещался в подвале главной гостиницы города, куда поселили приехавших из Харькова правителей второго и третьего ранга. Мандельштаму удалось пристроиться в их поезде, и ему по недоразумению отвели отличный номер в той же гостинице.

Речь идет о гостинице «Континенталь» (ее здание, отстроенное после войны, теперь занимают учебные помещения Музыкальной академии, т.е. консерватории).


Справа – гостиница «Континенталь». С открытки 1910-х гг.

Судьбе было угодно, чтобы Осип и Надежда столкнулись в «ХЛАМе», обратили друг на друга внимание, и...

Мы легко и бездумно сошлись. Своей датой мы считали первое мая девятнадцатого года.



Хотя тот Первомай остался у Осипа и Надежды как день свадьбы, никакой свадьбы у них никогда не было. Они просто купили возле Михайловского монастыря два грошовых колечка, причем на руки их не надевали: Осип носил свое колечко в кармане, а Надежда – на груди, на цепочке...


Михайловская площадь. Фото 1920-х гг.

Но это шуточное обручение связало их прочным союзом, который выдержал бедность, бесприютность, жестокие гонения властей.

Гонения эти, собственно говоря, были неизбежны. Даже насыщенная революционная атмосфера не могла вынудить Мандельштама приспосабливаться к требованиям момента – в отличие от «ручных поэтов» новой власти. Весь город был увешан красными флагами, все подряд носили на груди красные ленточки, и разная стихотворческая мелкота живенько разразилась целым водопадом виршей с вкрапленными лозунгами.

Выяснилось, что существенно лишь одно – в стихах должно мелькнуть знакомое слово из нового арсенала, – тогда поэта считали своим… Толпа реагировала не на смысл прочитанного, а на отдельные слова, на их звук, на слово «Совнарком», как на красный лоскут. Ее уже успели натренировать на такую реакцию. Делается это невероятно быстро.

Но в этой-то обстановке Мандельштам преспокойно выходил на сцену, чтобы громко и четко прочесть лирические строки:

Образ твой, мучительный и зыбкий,
Я не мог в тумане осязать.
«Господи!» – сказал я по ошибке,
Сам того не думая сказать…

...Из «Континенталя» поэта вскоре «попросили», и он приютился у Хазиных. Они жили тогда в доме на углу Крещатика и Институтской (разрушенном в 1941 году).


Начало Институтской улицы. Справа – дом, где жили Хазины. Фото 1910-х гг.

Здесь поэт воочию увидел, что скрывалось за революционной эйфорией. Праздничные лозунги и ликующие театральные постановки чередовались с большевистским террором, с массовыми казнями.

Под самый конец, когда большевики перед уходом расстреливали заложников, мы увидели в окно – к этому времени Мандельштама уже выгнали из гостиницы и он жил с братом в кабинете моего отца – телегу, полную раздетых трупов. Они были небрежно покрыты рогожей, и со всех сторон торчали части мертвых тел. Чека помещалась в нашем районе, и трупы через центр вывозились, вероятно, за город. Мне сказали, что там был сделан желоб, чтобы стекала кровь, – техника еще была наивной.

После этого Осип Эмильевич вынужден был уехать из Киева, расставшись на полтора года с Надей. Затем они снова встретились, чтобы оставаться рядом друг с другом до последней роковой черты. Еще не раз Мандельштам бывал в Киеве, его приезды отражены в статьях и очерках – но это уже другая тема... А жуткое впечатление 1919-го прочно засело в памяти. Трагическая киевская картина вспомнилась поэту в не менее трагичном 1937-м, когда они с Надеждой отбывали ссылку. Он написал тогда знаменитые строки:

Как по улицам Киева-Вия
Ищет мужа не знаю чья жинка,
И на щеки ее восковые
Ни одна не скатилась слезинка.

Не гадают цыганочки кралям,
Не играют в Купеческом скрипки,
На Крещатике лошади пали,
Пахнут смертью господские Липки.

Уходили с последним трамваем
Прямо за город красноармейцы,
И шинель прокричала сырая:
– Мы вернемся еще – разумейте…

Любопытно, что это стихотворение в «застойное» советское время было совершенно легально опубликовано. Мало кто ощутил тогда его инфернальную сущность. Цензоры, очевидно, вообразили, что описанная сцена из 1919 года подобна тычининскому «Прощавайте, ждіте волі!» и что автор, как подобает советскому писателю, сочувствует красным революционным бойцам.


Осип Мандельштам

Больше того, сам факт кровавых расправ в ЧК на Липках настолько не был тогда известен читателям (и даже редакторам!), что строка «Пахнут смертью господские Липки», смысл которой теперь вполне очевиден, осталась многими непонятой. И точно так же не была понята сама интонация красноармейца в сырой шинели. Оставляя за собой вымерший, скованный смертным ужасом город, он кричит: «Мы вернемся еще!» Не надейтесь, мы еще вернемся и докончим то, что начали!..

Не потому ли эти стихи появились именно в 1937-м, что поэту стало совершенно ясно: после вереницы переворотов, после нэпа, после кажущейся передышки и нескольких лет более-менее сносной жизни – ОНИ вернулись! И снова над людьми витает смерть, и снова женщины ищут бесследно пропавших мужей. «Мы вернемся еще – разумейте…»

Год спустя, в 1938-м, поэту суждено было сгинуть в дальневосточном лагере. Надежде Яковлевне судьба отпустила еще четыре десятилетия, полных мытарств и скитаний. Но она сберегла и сделала достоянием потомков наследие Мандельштама.


Надежда Мандельштам

И она же, совершенно не испытывая внутреннего страха, написала и издала за рубежом свои воспоминания, которые потрясают читателя зоркостью наблюдений и беспощадной откровенностью размышлений. Ей удалось пройти до конца по тому пути, начало которого угадывается в первомайском Киеве 1919 года...

(с) Михаил Кальницкий